Главная » Пресс-центр » События и мероприятия » 13 мая 2011 г. исполняется 65 лет со дня основания ЦНИИмаш » «Воспоминания…» » Кострюков Иван Васильевич «Я связал свою судьбу с НИИ-88 за три дня до его образования»

Кострюков Иван Васильевич «Я связал свою судьбу с НИИ-88 за три дня до его образования»


 

 

 

Кострюков Иван Васильевич

 

Работал в НИИ-88 / ЦНИИмаш пятьдесят лет (1946–1995), в том числе секретарём партийного комитета (1957–1959) и главным инженером института (1959–1985)

 

 

Окончив с «красным» дипломом Тульский механический институт (ТМИ), я не согласился со своим назначением на Урал, и после хлопот в управлении кадров Министерства вооружения получил направление в СКБ (Специальное конструкторское бюро) завода №88, находившегося в Подлипках. Так я узнал впервые о существовании такой станции на Ярославской железной дороге.

 

Я приступил к работе … 10 мая 1946 г.

 

Начальник СКБ Павел Иванович Костин – известный конструктор артиллерийских систем – принял меня не с распростёртыми объятиями. Ему нужны были и уже опытные работники, поработавшие на заводах, и молодые специалисты с вузовской подготовкой. Я же обещал «хорошую спортивную форму», но был ещё «котом в мешке». После некоторых раздумий меня определили в расчётчики и дали груду баллистических и аэродинамических отчётов по какой-то ракете, которые были мне совершенно непонятны, так как таких предметов мы в институте не изучали. Но я честно пытался в них вникнуть и понять, о чём там написано. А на соседних столах ворошили какие-то чертежи, группируя их по индексам. Чертежи-светокопии были немецкие, некомплектные, от разных ракет и частично с обгоревшими краями.

 

Размещались мы все в большом зале. Говорили, что большая часть доставшейся нам  немецкой документации найдена в Польше и относится к найденным там же фрагментам большой немецкой ракеты А-4, или, как её ещё называли, «Фау-два» (от немецкого слова Vergeltung, что в переводе означало – возмездие). Она и стала предметом наших трудов. Распределение сотрудников по отдельным узлам ракеты носило случайный характер – всё и всем было одинаково незнакомо.

 

СКБ было в стадии формирования и пополнялось выпускниками МАИ, МВТУ имени Н.Э.Баумана, Ленинградского Военмеха и некоторых других (в том числе и нашего ТМИ). И однажды нам показали в одном из цехов завода трофейный двигатель ракеты А-4. Поражали его большие размеры, множество причудливо изогнутых трубопроводов и плотность компоновки. Быть может, это первое впечатление было следствием отсутствия опыта работы с подобными конструкциями. Было очевидно, что впредь нам придётся заниматься ракетной техникой. Об этом свидетельствовала и процентов на десять более высокая зарплата, назначаемая молодым специалистам. Так, первая моя заработная плата составляла, насколько я помню, 930 рублей. На заводах наши молодые специалисты получали в среднем 800 рублей.

 

Город Калининград был похож на дачный посёлок. В основном он был одноэтажным. Одна прямая мощёная улица вела от виадука станции к проходной завода. Завод и сам город с домиками посёлка, в котором жили работающие на заводе люди, располагался с левой стороны железной дороги, по пути в Москву. Относительно свободных помещений, где можно было бы поселить прибывающих новых сотрудников, было немного. Поэтому группу холостяков, включая меня, временно поселили в красном уголке женского общежития, где поставили 17–18 коек.

 

Но был один туалет, и туда по утрам выстраивалась очередь из ёжившихся мужчин и женщин. Питались мы на фабрике-кухне, где за каждое блюдо вырезали из продуктовых карточек соответствующее количество талонов на хлеб, жиры, крупы или сахар. Для обедов нам выдавали талоны «удп» – усиленное дополнительное питание, которому мы тут же присвоили название «умрёшь днём позже». Обед состоял в основном из зелёной капусты и фруктового чая.

 

Через некоторое время пошли разговоры о возможной нашей командировке в Германию. А потом прошло новое анкетирование, и слухи превратились в реальность. О длительности командировки сведений не было, цели командировки указывались смутно – осваивать немецкую технику. Выезжало сразу несколько сотен человек разных специальностей. И 29 июня 1946 г. вместе с группой сотрудников я вылетел из Внуково в Берлин.

 

То был первый случай в моей жизни, когда я летел на самолёте. Да ещё в значительной мере – в неизвестность, без копейки денег, с одним аттестатом. Накануне командировки нам установили новые оклады, согласно которым я должен был получать 1300 рублей. Но это – дома, а в Германии из этого расчёта нам полагались командировочные. При вылете таможенники отобрали все русские деньги. (Вернули после возвращения из Германии.)

 

В Берлин мы прилетели в середине дня. Сели на аэродроме Шёнефельд, и там выяснилось, что нас никто не встречает. Созвонились, и за нами пришла грузовая машина. Было пасмурно. Мы, в кепочках и с фанерными чемоданами, стоя в кузове,отправились через весь город к месту, где Шпрее впадает (или наоборот – вытекает) в озеро Мюгельзее. Там располагалось наше руководство. Нас выгрузили около столовой, называемой «Казино Красной Армии».

 

Началась наша заграничная жизнь... Запомнились горки белого хлеба на столах, бегающие официантки с бантиками на головах, распорядитель во фраке с бабочкой вместо галстука, и наш майор, играющий для собственного удовольствия на пианино. Обстановка была почти идиллическая, и не верилось, что в этот же день мы были совсем в других условиях.

 

Затем, уже в сумерках, нас расселили по квартирам. Причём по одному человеку в одну немецкую семью, где можно было выделить отдельную комнату. Я оказался один в немецкой семье, где никто не понимал по-русски. Очень скоро я ощутил дефекты школьного обучения немецкому языку. Мне почти всё время был нужен словарь, я не мог спросить, где я могу побриться, попросить, чтобы меня разбудили утром, и т. д. Говорили мы на смеси немецкого и английского языков. Большинство немцев знали какой-нибудь иностранный язык, но он редко был русским. Большей частью это был английский.

 

На другой день утром у генерала Носовского состоялся короткий общий инструктаж, и нас распределили по городам и наименованиям ракет. Мне предстояло ехать в Бляйхероде и заниматься там ракетой V-2. Нам дали два дня на ознакомление с Берлином. В один день была  организована экскурсия для осмотра достопримечательностей города с гидом, владеющим нашим языком. Мы проехали по центральной улице Унтер ден Линден (тоже – Подлипки), побывали у Бранденбургских ворот, у обстрелянного, с заколоченными окнами рейхстага, все стены которого были в автографах победителей. (Я даже залез в одно из окон рейхстага, но увидел там только кучи щебня). За Бранденбургскими воротами находится Тиргартен, в котором вольготно вели себя американские солдаты. Рейхсканцелярия в тот день была закрыта для посетителей. На другой день я проехал сначала на трамваях, а затем в метро к центру Берлина на Александерплац. Мне не понравилась берлинская подземка, и я убедился во всестороннем преимуществе нашего метро. Немного поплутал в одиночестве по городу и познакомился с доброжелательностью жителей, охотно поясняющих дорогу.

 

Утром следующего дня мы выехали к месту нашей работы. Город Бляйхероде, похожий на южные горные курортные города, находился в Тюрингии, вблизи от стыка трёх оккупационных зон – советской, американской и французской.

 

Русские люди работали, изучая ракетную технику, в ряде городов Германии. Приехали работники и КБ, и заводов. В Нордхаузене было только одно КБ-наше. Большинство сотрудников было из Подлипок и Химок, три студента из МВТУ проходили здесь преддипломную практику. С некоторыми работниками КБ я потом продолжал трудиться и дома, в Союзе, где мы продолжили заниматься теми же системами, что и в Германии: Ершов, Кастальский, Шершидский продолжили работу по камере сгорания, Саша Кашо – по арматуре, я – с парогенератором, Дима Козлов (в будущем – генеральный конструктор Дмитрий Ильич Козлов – Ред.) – с общими видами, Агафонов из Химок – с ТНА.

 

Нам удалось создать полный комплект документации на ракету А-4 и в первом приближении увидеть возможности увеличения дальности её полёта. По итогам нашей работы был составлен хорошо оформленный отчёт, который подписал и я. Жаль, что потом я его не видел: отчёт по указанию С.П. Королёва надёжно упрятали в архивах.

 

Уехала наша группа из Германии 5 декабря 1946 г. Если в Берлин из Москвы мы добрались за несколько часов, то на дорогу от Нордхаузена мы затратили около 12 суток. Мы везли в своём эшелоне остатки материальной части ракет, найденных в Германии. По Германии и Польше нас сопровождала небольшая воинская команда во главе с капитаном. Чем дальше мы продвигались на восток, тем меньше становился уровень цивилизации. По Германии мы проехали сравнительно спокойно.

 

А в Польше обстановка в то время была неспокойной, и однажды утром мы увидели на пригорке 17 трупов, оставшихся после ночного боя государственных войск с бандеровцами. Иногда стреляли и по нашему поезду; пробоины от пуль остались в стенах вагона, но нас пули не задели. Днём откормленные поляки с бегающими глазами пытались проникнуть к нам, чтобы узнать, что мы везём. Мы вынуждены были установить дежурство.

 

В Бресте мы простояли пять дней и без особых приключений, по морозцу, 17 декабря добрались до Белорусского вокзала в Москве. В Подлипках мы узнали, что в пришедшем перед нами эшелоне в Польше убили двоих сотрудников.

 

За время нашей командировки СКБ-88 превратилось в НИИ-88 во главе с опытным руководителем Л.Р.Гонором.

 

Вначале у нас ракетной техникой занялись артиллеристы. По моему разумению, так произошло потому, что у вооруженцев в результате окончания войны образовались сравнительно свободные производственные мощности, которые пока нечем было занять, а в авиапромышленности перспективы были яснее, и им не хотелось менять тематику работ. В США к руководству этой новой для всех промышленностью пришли в большинстве работники авиационной техники. Это в значительной мере определило стиль и методы работы. У нас конечный результат достигался отстрелом большой партии изделий (как в артиллерии), а в США делали ставку на более тщательную наземную отработку (как в авиации).

 

Из Германии мы привезли восстановленные комплекты документации по ракетам «Фау-2», «Вассерфаль» (водопад), «Тайфун», «Рейнтохтер» (дочь Рейна), «Шметерлинг» (бабочка) и, кажется, «Рейнбоден». Все они имели свою историю, разную степень отработки, разное назначение и разнились по сложности конструкции. Каждая ракета получила свой новый индекс и своего главного конструктора. Каждой ракетой занимались отдельные коллективы конструкторов, в основе которых были те же люди, что работали по этой тематике, будучи командированными в Германию. Опытные артиллеристы выбрали себе ракеты конструктивно попроще, стали главными конструкторами и принялись за работу в надежде быстро сдать свою систему на вооружение. Наиболее сложная система «Фау-2», или Р-1, как теперь стали её называть, в НИИ-88 досталась С.П.Королёву, уже имевшему опыт работы с ракетной техникой, полному сил и понимающему огромные перспективы этого направления. Его назначили главным конструктором Р-1 и одновременно начальником конструкторского отдела №3, в который попал и я.

 

Я оказался в секторе двигателя, которым руководил Василий Иванович Харчев – нервный, часто моргающий капитан. Он был ненамного старше нас, но окончил Военно-Воздушную академию, в Германии крутился где-то около нашего начальства и казался нам в то время уже опытным ракетчиком. Он был вхож к Королёву и Исаеву, которого запросто звал Алексеем.            Занимался я всё тем же парогазогенератором. Но уровень ответственности был уже другой – чертежи шли в производство. Марки немецких сплавов не совпадали с нашими, и надо было подобрать наиболее подходящие по химсоставу, механическимхарактеристикам и технологичности (например, свариваемости).

 

Вспоминается первое посещение главного металлурга завода Виктора Михайловича Иорданского. Едва глянув на меня, он произнёс: «А что, посолиднее кого-нибудь прислать не могли?» И он был прав, так как надо было хорошо знать все условия работы деталей, чтобы не ошибиться с выбором материала. А такого опыта у меня тогда не было. Но всё равно было обидно. А иногда, при работе над новой конструкцией, нужной для эксперимента, необходимо было узнать, есть ли такой материал на складе.

 

Время шло, и наступил период, когда наши чертежи поступили в цеха завода. Наступил этап ведения производства, когда приходится рассматривать те затруднения, которые встречаются при изготовлении. Часто это отступление от технической документации, и требуется карточка разрешения. Этот этап не требовал большого количества людей, и конструкторов стали загружать новыми работами. Как правило, они преследовали цель создания более мощной ракеты, к чему мы приступили ещё в Германии. Я трудился над более мощным командным клапаном парогазовой системы. В это время относительного затишья Харчев выхлопотал право заняться проектной проработкой новой ракеты, работающей с использованием идеи Ф.А.Цандера о сжигании в камере сгорания использованных элементов конструкции ракеты. Это должно происходить ещё при полёте на активном участке траектории. Для этой работы Харчеву разрешили создать спецгруппу, в которую вовлекли и меня.

 

Организационная структура института развивалась. Помимо конструкторских отделов, которые всё больше превращались в отделы серийного КБ, стали появляться исследовательские и проектные отделы. Заговорили об организации аспирантуры. Тогда ходило выражение, что «учёным можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан». Учитывая мою учёбу в Тульском институте (а был я сталинским стипендиатом), я думал об аспирантуре. Но для этого надо было иметь дело с каким-то новым направлением, разрабатываемым в исследовательских отделах. Мне это было недоступно, потому что я изучал не теорию горения топлив, а теорию резания металлов. Оставались проектные исследования, которые всё же были ближе к аспирантуре.

Таким образом, я сошёл со столбовой дороги развития ракетной техники, при которой последующая конструкция родственной группы изделий зарождается на чертёжном станке, когда предыдущая не вышла ещё из производства. Я перешёл в категорию проектантов, иногда граничащую с прожектёрством.

 

После командировки в Германию меня поселили уже в другое общежитие – под отделом найма. Рядом с проходной. Это было общежитие ИТР – несколько небольших комнат с фанерными стенами и дверьми. Постепенно я освоил холостяцкую кулинарию. И часто вспоминал изречение, что не надо из еды делать культ.

 

В результате аттестации в 1948 году я стал старшим инженером с окладом 1800 рублей. Это было как бы признанием меня за «своего», то есть я стал действительно работником ракетной техники.

 

При поступлении в аспирантуру реферат я написал на тему исследования работы турбонасосного агрегата ракеты А-4. Но спецпредмет, по которому надо было сдавать вступительный экзамен, менялся несколько раз. Я последовательно подготовил гидравлику и термодинамику. Но за четыре дня до экзамена нам сказали, что сдавать надо «Теплообмен», предмет, которого я и в сокращённом объеме в нашем ТМИ не изучал. Учебник Михеева по теплообмену содержит около 350 страниц. И я, вспомнив, что студент на предложение сдать экзамен по китайскому языку только спросил: «А три дня на подготовку дадите?», решил рискнуть и сдал экзамен в аспирантуру МГУ, получив за ответ четвёрку.

 

В качестве научного руководителя мне удалось уговорить профессора Льва Абрамовича Вулиса. Так я стал аспирантом и получил право два дня тратить на учёбу. Но так было только на бумаге.

 

Ахиллесовой пятой наших диссертационных работ является необходимость проведения большого количества дорогих экспериментов. И мы здесь завидовали гуманитариям. Я без затруднений сдал экзамены по английскому и немецкому языкам, по уравнениям математической физики, но тематика на предприятии всё дальше уходила от темы задуманной диссертационной работы. И я, сдав полностью кандидатский минимум, оставил аспирантуру, сохранив на какое-то время право представить диссертационную работу, чем я со временем и воспользовался.

 

Все эти годы я жил всё в том же общежитии, и оно порядком надоело. Я стал там старожителем. А наше общежитие стало своеобразной стартовой площадкой, с которой уходили в семейную жизнь разные поселенцы. Моя очередь пришлась на ноябрь 1951 г. За это время перед глазами прошли десятки людей. У многих были одинаковые стартовые возможности. Но жизнь селекционировала нас по своим признакам. Кто-то вырос до академика, а кто-то не смог подняться, и на долгие годы остался рядовым работником.

 

За фанерной стенкой моей комнаты одно время жил Миша Решетнёв, ставший со временем Михаилом Фёдоровичем, Героем Социалистического Труда и академиком. Позже мы неоднократно встречались в министерстве, на полигоне и даже в Париже, где он в 1967 году заходил ко мне с В.Ф.Уткиным (тогда – заместителем М.К.Янгеля). И я потом провожал их по ночному Парижу до гостиницы. Решетнёв никогда не курил, к спиртному был равнодушен, но умер он сравнительно рано. В нашем НИИ его избирали в комитет комсомола.

 

Надо сказать, что многие специалисты, ставшие потом крупными руководителями, прошли хорошую школу и получили навыки работы с людьми, будучи избранными в комитеты комсомола или парткомы предприятия. Так было и с Виктором Петровичем Макеевым. Он был секретарем комсомольской организации НИИ_88, волевым и энергичным. Он стал сначала заместителем Королёва по одной из ракет. А в итоге –главным конструктором морских ракет, академиком и дважды Героем. Ему пришлось работать на самом, пожалуй, сложном участке нашей техники. Ведь подлодка с находящейся на её борту ракетой, на мой взгляд, является наиболее грозным оружием с подвижным и в то же время скрытым стартом. И боевой комплекс, органично состоящий из лодки и нескольких ракет, при его создании вызывает уйму вопросов, ответ на которые ждут от главного конструктора. Жизнь потом не раз сводила нас по производственным вопросам.

 

Среди многих людей, с которыми мне привелось встречаться и работать в Подлипках, я больше всего был близок, пожалуй, с Дмитрием Ильичём Козловым. Мы вместе были в командировке в Германии, куда он был направлен вместе с женой Зоей, тогда беременной первенцем. Дима на войне потерял половину левой руки, а позже окончил Ленинградский военно-механический институт.

 

Дмитрий Ильич одно время был секретарём парторганизации ОКБ Королёва, но не освобождённым от своей производственной работы. Он был тогда ведущим инженером по ракете Р-7, и его часто поднимали ночью, когда в цехах что-нибудь не ладилось.

 

С этой ракетой он и уехал в Куйбышев (теперь – Самара) организовывать серийное производство первой советской межконтинентальной ракеты. Там же он создал своё ОКБ, которое разработало потом спутники для обзорной и детальной разведки, а также ряд спутников научного назначения.

 

В своё время Д.И.Козлов дал рекомендацию в партию С.П.Королёву, и Сергей Павлович никогда об этом не забывал.

 

Дмитрий Ильич отмечал большую целеустремлённость Королёва, который без видимого сожаления расставался с разработанными под его руководством изделиями и своими заместителями, направляя их в другие города для развёртывания там серийного производства ракет, уже не представляющих для него большого интереса. Так, он направил в Миасс В.П. Макеева с морскими ракетами, в Куйбышев – Д.И. Козлова, где тот, помимо серийного изготовления ракет Р-7, организовал производство разведывательных спутников. М.Ф. Решетнёва он отправил в Красноярск, где Михаил Фёдорович стал производить спутники связи, а М.К. Янгель уехал в Днепропетровск, и там Михаил Кузьмич вслед за ракетой Р-5 занялся ракетным оружием для армии. Все эти люди прошли определённую школу в Подлипках, в НИИ-88.

 

Сам же С.П.Королёв посвятил себя космосу.

 

Физики в шутку говорят, что научные исследования и эксперименты есть удовлетворение собственного любопытства за счёт государства. Но государство долго терпеть это не хотело и заставило нас, теперь уже двигателистов, работать по своей программе. В марте 1952 г. в нашем НИИ были образованы два двигательных Особых конструкторское бюро – ОКБ-2 А.М. Исаева и ОКБ-3 Д.Д.Севрука. Будучи к этому времени начальником группы конструкторов, я в этом качестве вместе со своей группой был переведён в ОКБ Севрука.

 

Как двигательное ОКБ-3 по некоторым ТЗ конкурировало с ОКБ-2. Алексей Михайлович Исаев внешне казался значительно проще или демократичнее Доминика Доминиковича Севрука, выглядевшего аристократом. Но – только казался. В жизни Исаев был более практичен и значительно сложнее, я бы сказал – хитрее Севрука.

 

В течение 1953 г. и последующих лет  Севрук работал над форсированными двигателями и возможной конструкцией ракет с использованием таких двигателей с уже экспериментально подтверждёнными параметрами.

 

Результаты работ по созданию форсированных двигателей и соответствующие  предложения были изложены Севруком в «Технической записке» и направлены в Учёный совет НИИ-88. Не помню точно, но, возможно, уже там содержалось описание модульного принципа построения новых образцов ракет, в котором отдельные, уже отработанные двигатели вязались в связки, куда входили сразу несколько одинаковых двигателей. Таким образом, на базе одного отработанного модульного двигателя получалось нужное количество двигательных установок для различных ракет, в том числе и дальнего действия. Обсуждение предложений Севрука состоялось в феврале 1954 г. Королёв и Глушко был против этих разумных, на мой взгляд, предложений, а представители заказчика (армии), А.М. Исаев, Учёный совет и В.А. Ганин поддержали и одобрили предложения Севрука.

 

Идеями Севрука заинтересовался главный конструктор КБ «Южное» Михаил Кузьмич Янгель. Он предложил Севруку разработать несколько своих двигателей для новых армейских ракет на высококипящем топливе, то есть для Р12, Р14 и Р16. Наше ОКБ выполнило эту работу, подтвердив реальность своих проработок экспериментальными исследованиями, но затем произошла, как нам казалось, вопиющая несправедливость: дальнейшую работу по этим двигателям передали ОКБ Глушко, приказав нашему ОКБ передать туда всю разработанную у нас документацию. Причиной этого несправедливого, по нашему разумению, решения была необходимость строить новое двигательное производство в нашем институте при незагруженном производстве в Химках, на заводе 456, который по роковому стечению обстоятельств выбрал для ОКБ Глушко сам Доминик Доминикович.

 

В конце 1956 г. в Днепропетровске был создан, по сути, аналог нашего ОКБ-3, и туда на должность заместителя Янгеля приглашали Севрука, но ни Севрук, никто другой из наших сотрудников туда не поехал. Набрали местных.

 

Меня приняли в члены партии в декабре 1951 г. И уже в следующем году началось моё восхождение по ступенькам партийной иерархии. Каждый год до 1956-го меня в ОКБ А.М.Исаева выбирали ступенькой выше. За период работы в ОКБ я был агитатором, партгруппоргом сектора, секретарём парторганизации конструкторского отдела и в конце – всего ОКБ. Я не был упёртым начётчиком, а рассматривал вопросы, как мне казалось, с позиций справедливости. Мне и сейчас представляется, что подход к оценке событий нашей жизни с коммунистических позиций наиболее справедлив. С каждой новой ступенькой круг моих интересов вынужденно расширялся, и мне приходилось разбираться со всё более сложными вопросами. И часто не только техническими, а скорее – организационными.

 

Сергей Павлович Королёв (уже тогда уважительно называвшийся коллегами СП) постепенно занял привилегированное место в институте, но и его работу контролировала партийная организация. Королёв на собственном опыте познал значение парторганизации и относился к ней с заметным пиететом. Когда назначался отчёт Королёва на парткоме по подведомственным ему работам, то Королёв закрывался дня на два в своём кабинете и готовил доклад и различные справки. Во время обсуждения на парткоме каждый заданный ему вопрос оказывался заранее им предусмотренным, и им была заранее заготовлена справка, из которой следовало, что именно задавший вопрос виноват в том, что что-то сорвано или не получилось, не ладится. И не было ни одного вопроса, на который заранее не была бы подготовлена соответствующая справка. Естественно, что желающих задавать вопросы было немного.

 

Летом 1956 г. у нас в институте прошла кардинальная реорганизация – из НИИ  выделилось ОКБ-1 во главе с Королёвым. Произошло окончательное разделение научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ. Перед обеими частями ранее единого коллектива теперь были поставлены разные задачи. От НИИ ждали, что он станет головным в отрасли и возьмёт на себя формулирование принципиальных вопросов развития ракетной техники, то есть будет отвечать на вопросы: что, зачем, где и когда надо делать или строить. И для этого готовить необходимое обоснование и исходные данные, обеспечивая разработчика ракетных конструкций специализированными исследованиями.

 

Общим явлением во всех подразделениях института после отделения ОКБ-1 была потеря цели в работе. Привыкли работать на тематику Королёва, а он из подведомственного превратился в одного из заказчиков, в то время – основного. Кроме того, при выделении он забрал к себе наиболее работоспособную часть коллектива.

 

С приходом Г.А. Тюлина начался новый этап в жизни и развитии нашего института.

 

Наше знакомство началось в парткоме. Когда он появился в институте, то я выразил готовность провести первую беседу в кабинете директора, но Тюлин сам пришёл в партком. Я видел из окна, как к нам в партком идёт низенький плотный человек средних лет в гражданской одежде. Наш первый разговор несколько затянулся, я дал характеристику тематики отдельных подразделений и их руководителей. А Тюлин говорил о перспективах так, как они ему виделись. Некоторых руководителей наших подразделений он уже знал по предыдущей работе или учёбе в университете. Наши оценки состояния дел и видение дальних перспектив во многом совпали.

 

Однажды утром, в начале октября 1957 г., я ещё не уходил на работу, мне домой позвонил Дима Козлов и сообщил радостным голосом, что ОН летит и пищит: «Бип-бип». Так мы узнали ещё до объявления по радио о первом в мире искусственном спутнике Земли. Это сейчас стало рядовым событием, а тогда вызвало бурю эмоций, и все газеты взахлёб писали о прорыве в космос. ЦК КПСС постарался получить максимум выигрышных очков из этого эпохального события.

 

В Подлипках был проведён ряд выдающихся мероприятий и среди них – митинг с участием Н.С. Хрущёва, состоявшийся в одном из цехов завода имени Калинина. На этот митинг был приглашён и я, как секретарь парткома института, и во время митинга стоял на трибуне рядом с Хрущёвым, который выступал весьма темпераментно и «без бумажки». А потом, уже в городе, на втором этаже фабрики-кухни был устроен банкет, на котором, наряду с работниками в основном ОКБ Королёва, были и наши руководители отдельных научных направлений. На этом банкете были и некоторые члены политбюро во главе с Хрущёвым.

 

В октябре 1959 г. меня избрали секретарём парткома в третий раз. О годах моей работы в руководстве партийной организацией НИИ-88 коротко не расскажешь. Тем более, о годах работы в должности главного инженера института (с того же 1959 по 1985 г.). Теперь, будучи пенсионером, я готовлю подробнейшие воспоминания, выдержки из которых и представлены здесь.

 

По материалам монографии «Космический научный центр»

ФГУП ЦНИИмаш

Справочная информация

 

 

Контактная информация

Федеральное государственное унитарное предприятие "Центральный научно-исследовательский институт машиностроения" (ФГУП ЦНИИмаш)

Россия, 141070, Московская область, г.Королёв, ул.Пионерская, д.4

т. (495) 513-59-51
ф. (495) 512-21-00

e-mail: corp@tsniimash.ru
© 2000-2017 ФГУП ЦНИИмаш
На печать Карта сайта На главную